WineWin международный винный конкурс

          


Поиск по сайту:


Рассылка сайта:

15.05.2005

Уколы винных иголок

Уколы винных иголок

(Путешествие по винной карте Серебряного века)

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи.

Эти строки Александра Блока одними из первых приходят на память, когда задаешься вопросом о том, какие вина упоминаются в произведениях поэтов Серебряного века. Между тем как раз у Блока вино не является предметом удовольствия. «Терпкое вино» в «Незнакомке», — вот, кажется, единственная и достаточно приблизительная вкусовая характеристика, содержащаяся в стихах. Каково на вкус и запах «снежное вино», упомянутое в «Снежной маске», догадываться не просто сложно, но невозможно – в этом отношении Блок остается последовательным символистом. Вино пьют не для наслаждения, а для опьянения, чтобы забыться в бесплодных мечтах:

Я пригвожден к трактирной стойке.

Я пьян давно. Мне все равно.

«Пей искрометное вино» — не случайно эта рекомендация в стихотворном цикле «Жизнь моего приятеля» вложена в уста чертей. Играющее пузырьками шампанское Аи (с неизменным эпитетом «золотое» повторяющееся через два года в еще одном стихотворении Блока «К музе») для Блока не вкусовое ощущение, а воспоминание о пушкинском «поэтическом Аи» и само по себе поэтическая декорация, в дальнейшем доведенная до абсурдного предела Игорем Северяниным с его пресловутыми «ананасами в шампанском».

Насколько иначе воспринимает и описывает вино Михаил Кузмин. Написанные в том же, что и «Незнакомка», 1906 году строки:

Где слог найду, чтоб описать прогулку,

Шабли во льду, поджаренную булку

И вишен спелых сладостный агат?

с которых начинается стихотворный цикл «Любовь этого лета», могут служить исчерпывающей иллюстрацией кузминского не-символизма. Наслаждение деталями, оттенками, мелочами, «прекрасная ясность» – таков был лозунг провозглашенного Кузминым «кларизма» (сам термин, впрочем, принадлежит Вячеславу Иванову).

Кажется, вот-вот прозвучит название шабли в еще одном произведении, принадлежащем уже перу Анны Ахматовой:

Свежо и остро пахли морем

На блюде устрицы во льду.

Но хрестоматийное сочетание устриц и белого вина, мимо которого Ахматова и Гумилев, бывавшие в Париже, просто не могли пройти, так и не находит своего словесного воплощения – в сюжетно параллельном стихотворении того же 1913 года запах устриц уступает место запаху бензина и сирени.

А вот Владислав Ходасевич не забывает занести в лирический дневник свой зарубежный дегустационный опыт. Стихотворение «Успокоение», написанное в 1911 году в Генуе, содержит выразительный образ, вдохновленный итальянским вином:

Ты как пена над бокалом Асти,

Ты – небес прозрачный изумруд.

Революция положила конец не только общественной, но и поэтической эпохе. Словно подводя ее итог, Марина Цветаева в голодной Москве 1918 года пишет загадочную пьесу «Метель». В новогоднюю ночь 1830 года в харчевне в лесах Богемии звучит следующий диалог. На предложение трактирщика подать кофе старуха, воплощающая давно прошедший XVIII век, отвечает:

Кофию? Пес с ним! Подашь вина

на вопрос трактирщика:

Лучшего?

следует замечательный ответ:

Лучшее нами выпито, сударь.

Заметим, что Цветаева вкладывает эту реплику в уста персонажа, с которым никак не может быть отождествлена сама. «Лучшее» выпито давно, нынешнему поколению уготована совсем иная судьба.

Ее конкретно-бытовое воплощение описывает Кузмин («Ангел благовествующий», 1919):

Отняли хлеб, свет, тепло, мясо,

Молоко, мыло, бумагу, книги,

Керосин, свечи, соль, сахар,

Табак, спички, кашу, —

Всё,

И сказали:

«Живи и будь свободен!»

В этом длинном стихотворении или маленькой поэме как образ прошлого возникает и рейнвейн, и уколы винных иголок. Оказывается, для нормальной жизни нужно не так уж много — дать пищу зрению, слуху, вкусу и обонянию:

Снова небо голубыми обоями оклеено,

Снова поют петухи,

Снова можно откупорить вино с Рейна

И не за триста рублей купить духи.

«Ангел благовествующий» завершается «Колыбельной»:

Резво взлимонит рейнвейн,

Пар над ризотто взовьется.

«Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein» —

Как у Моцарта поется.

(немецкая фраза в русском переводе известна как «Спи, моя радость, усни» — это первая строчка знаменитой колыбельной).

Интересно, что в этот момент не французское шабли, а рейнское вино оказывается для Кузмина устойчивым и настойчивым воспоминанием. В стихотворение 1925 года «Смотр» вслед за гофмановским котом Мурром врывается название одного из изысканных сортов рейнвейна «Johannisberger Kabinett». И, конечно, нельзя не вспомнить еще одно знаменитое упоминание рейнвейна в послереволюционной поэзии. В последний месяц 1917 года Мандельштам вспоминает вино Германии, с которой в то время идет война:

Когда на площадях и в тишине келейной

Мы сходим медленно с ума,

Холодного и чистого рейнвейна

Предложит нам жестокая зима.

Эпилогом к нашему путешествию по винной карте Серебряного века станет книга поэм советского поэта Владимира Луговского «Середина века». В поэтические воспоминания и рассуждения о Ленине и Революции совершенно неожиданно оказывается включенным рассказ о крымских подвалах, в которых хранится столетняя коллекция вин. Двадцать третий год. На носилках по винным погребам передвигается парализованный «хранитель, комиссар, владыка великих мрачных бочек Ай-Даниля». Он дегустирует, «уточняет», как пишет Луговской, сорта вина:

Носилки опустите, я хочу

Продегустировать «Токай 12».

Учится воспринимать его вкус «пупырышками на языке», приобщаясь к вековой культуре. И автор, находящийся в сороковых годах, вновь переживает «благородный, неживой уют старинных погребов» и «огонь могучей хризолитной влаги».

Дмитрий Абаулин

EAWSC

ExpoVinMoldova

Eawsc

EAWSC

   ↑ в начало

© 2004-2016, WinePages.ru. Все права защищены
при перепечатке материалов ссылка на сайт обязательна
пишите нам: wineclub@mail.ru